НСБ «Хранитель» Национальная безопасность Охранная деятельность Видеожурнал "ХРАНИТЕЛЬ"
 
 
 
 

18 августа, 2008 | Арсений Замостьянов

УРОКИ 1968 ГОДА (19351)

Злата Прага

Юбилей: сорок лет прошло, а эхо продолжается и бульон, сваренный в том году, всё ещё тёплый. Собственно говоря, о каких событиях мы намерены вспоминать? Прага, Париж, Сонгми, Киев, Москва, гибель Мартина Лютера Кинга – каждая точка в этой таблице координат достойна внимания, без каждого эпизода контекст окажется неполным, а феномен 1968-го – непонятым. «Год неспокойного солнца» − называли 1968-й современники, так называлась и известная книга Г.Боровика.

СССР в 1968-м был на подъёме. Больше трёх лет страна отдыхала от самодурств отставного персека КПСС. В 1964-м году в СССР в великую моду вошёл хоккей, блистала тройка нападения «Александров – Альметов – Локтев». Не удивительно, что на смену раскритикованному «волюнтаристу» и «звонарю» Хрущёву явился триумвират «Косыгин – Брежнев – Подгорный». Косыгинского импульса хватило на десятилетие успешного развития.

К власти – в большие и малые кабинеты – пришло поколение настоящих фронтовиков. В 1965-м году с небывалым размахом отметили День Победы, который отныне стал красным днём календаря. Впервые на телевидении и по радио объявили скорбную минуту молчания в память о павших на фронтах Великой Отечественной. Показатели по продолжительности жизни в те годы были лучшими в истории нашей страны. Готовилось освоение сибирских нефтегазовых месторождений. Советская власть была великим экспериментом, во время которого никогда не было недостатка в громких достижениях и опасных проблемах. Но именно в 1964 – 1968-м атмосфера в стране, которая знала цену мирной жизни, была для большинства граждан оптимистической.

В социалистическом лагере союзников СССР не обходилось без противоречий. С хрущёвских времён разладились отношения с Албанией. Своенравие проявляли Югославия и Румыния. И всё-таки воля Кремля задавала тон в Восточной Европе, ограничивая суверенитет соцстран логикой военно-политического союза. Сильное впечатление произвели венгерские события 1956 года: в СССР поняли, что в новых классовых боях коммунисты могут оказаться перед угрозой резни, а в социалистических столицах лишний раз убедились в том, что военная мощь Москвы – решающий козырь в политической игре. Правда, если верить Солженицыну, население СССР к 68-му году не должно было превышать население Венгрии и ЧССР: слишком многие были расстреляны и угнаны в ГУЛАГ, не говоря уж о военных потерях. Соответственно, и вооружённые силы обезлюдившего СССР не могли представлять угрозу для венгров и чехов. Но не будем брать в расчёт курьёзные измышления антисоветской пропаганды.

После «хрущёвских» ХХ и ХХII съездов КПСС европейские противники коммунизма, а также извечные борцы с имперскими амбициями России получили действенное оружие прямо из рук «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Это оружие – антисталинизм. Мы сами едва не прокляли эпоху, которая превратила Советский Союз в сверхдержаву, дала нам гарантии внешнеполитического влияния и военной неуязвимости. Хрущёв самонадеянно намеревался пользоваться «завоеваниями Сталина», разрушая памятники генералиссимусу. Либерально настроенная чешская интеллигенция отныне безбоязненно клеймила всё, что связано с именем Сталина, включая выпестованную Сталиным «партию Готвальда». В СССР пытались сгладить неосмотрительность Хрущёва. Время от времени на высшем уровне заходила речь о реабилитации Сталина. Консервативное большинство в Политбюро побоялось реабилитации как очередного «шараханья». Но, по крайней мере, развенчание Сталина было остановлено.

В ЧССР 1968-й год начался с отставки Антонина Новотного – президента республики и первого секретаря ЦК. Москва одобрила уход политика, который ассоциировался с хрущёвским временем. Брежнев и Суслов крепко запомнили, что в 1964-м Новотный не приветствовал смещение Хрущёва. Первым секретарём ЦК КПЧ стал партийный вождь Словакии Александр Дубчек. Дубчек много лет жил в СССР, учился в московской высшей партшколе Брежнев с радушной фамильярностью называл его «Сашей». Но мягкость Дубчека, на которую рассчитывал Брежнев, пошла на пользу прозападным силам в ЧССР. Свобода слова, ослабление цензуры… - общественность бурлила, и выше всех, конечно, взмывали самые сладкоречивые популисты. В конце марта 1968 в Москве уже не просто с тревогой следили за пражскими «шалунами»: из недр Старой площади вышел чёткий документ: «В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать "официальную оппозицию", проявлять "терпимость" к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения "самостоятельной" внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы "к полному отделению партии от государства", к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в "открытое общество" и другие...». На встрече руководителей шести социалистических стран Дубчеку пришлось выслушать резкую критику из уст руководителей ГДР и ПНР – Ульбрихта и Гомулки. Более компромиссно выступил Брежнев, но и он произнёс резкие слова, определив путь обновлённого социализма как тупиковый. Консерваторы были правы: либералы перехватывали инициативу у партии Дубчека и социализм в Чехословакии и впрямь оказался перед угрозой демонтажа. Варшавский договор был серьёзным военным союзом, и Москва не имела право рисковать безопасностью страны, рисковать хрупким равновесием в холодной войне. Советские политики сделали ставку на раскол в политической элите ЧССР, пришло время осторожных контактов с левыми коммунистами, словаками Индрой и Биляком.

4 мая в Москве Брежнев встретился с Дубчеком. Открыто звучали слова об усилении антисоциалистических сил в Чехословакии, о контрреволюции.

Важной демонстрацией силы были учения ОВД, прошедшие в последней декаде июня на территории ЧССР. Аккурат во время учений в Праге был опубликован манифест реформаторских сил «Две тысячи слов», обращённый к народам Чехословакии. Это было завуалированное руководство к сопротивлению, к борьбе за новую Чехословакию: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха, они начнут мобилизовать своих людей, тех, которые обязаны им, с тем, что бы уже сейчас обеспечить себе спокойное Рождество». Манифест был обращён ко всем слоям общества, но это был типично интеллигентский документ, который подписали, главным образом, представители творческой, научной и спортивной элиты.

На варшавскую встречу руководителей братских партий Дубчек сотоварищи не явились. Посланцы ГДР, Польши и Болгарии были самыми суровыми критиками пражской весны. Брежнев произнёс важные слова о коллективной ответственности партий за судьбу социализма, которая превыше государственных суверенитетов. Многим и в ГДР, и в ПНР, и в НРБ и в СССР казалось, что чешский узел давно пора разрубать в стиле Александра Македонского, мечом и большими фалангами. 

На заседаниях Политбюро наиболее мягкую позицию занимали вожди – Брежнев и Косыгин. Ястребами, сторонниками жёстких мер выглядели споривший с Косыгиным Андропов, Мазуров, Шелест, Устинов. Суслов опасался «правого дунайского уклона», гипотетического союза ЧССР, Югославии и Румынии. Проверенных прорабов реального социализма раздражала и популярность чешской линии в компартиях Западной Европы. Рассказы о поднимающем голову фашизме были пропагандистским преувеличением, но некоторые эпизоды «весенней Праги» давали основания к таким страшилкам. Антикоммунисты почувствовали безнаказанность, случались и расправы над просоветски настроенными партийцами. Двадцать послевоенных лет раскололи страну, и отверженные жестоко мстили строителям социалистической Чехословакии.

В решающие месяцы роль застрельщика в противостоянии взял на себя Пётр Ефимович Шелест – первый секретарь ЦК Компартии Украинской ССР. Когда нынешние идеологи оранжевой Украины говорят о России как о жандарме народов, иногда они приводят в пример «вторжение в Прагу». Им невыгодно вспоминать, что вождём вторжения был Пётр Шелест – лидер, который более, чем какой-либо другой политик в истории УССР может считаться украинским националистом.

За Шелестом стояла крупнейшая «национальная» партийная организация и он не только считал необходимым сопротивляться русификации и лоббировать экономические интересы Украины, но и видел себя архитектором судеб Европы, а Украину – доминирующей силой в Восточной Европе. В книге воспоминаний «Да не судимы будете», изданной в 1995 году, Шелест не скрывал этих амбиций. Словакию Шелест воспринимал как своеобразную зону украинского влияния. Он от имени коммунистов Украины заявлял Брежневу о необходимости силового решения чешского вопроса, рвался в бой.

В ночь на 23 мая в небольшом посёлке на словацкой границе Шелест встретился с Василем Биляком. Разговор получился обстоятельный: говорили про грядущий чрезвычайный съезд КПЧ, который может узаконить все выкрутасы реформаторов, говорили о слабости Дубчека, о настроениях в армии и органах Госбезопасности ЧССР. Шелест – современный лидер! – записывал беседу на магнитофон. Биляк прямо заявил, что здоровые силы в Чехословакии нуждаются в помощи с Востока. Записи тайных переговоров Шелест передаст Брежневу. Москву настораживала чрезмерная инициативность Шелеста, но упускать возможность неофициального контакта Брежнев не мог.

В июле Шелест пригласит Биляка в Крым – не только для отдыха. Но словацкий коммунист опасался публичных визитов. Пришлось Брежневу подготовить встречу заговорщиков в Венгрии, при посредничестве Яноша Кадара. 20 июля на военном самолёте Шелест тайно вылетел в Будапешт. Два часа он с глазу на глаз беседовал с Кадаром, после чего они отправились на Балатон, на правительственную дачу. На берегу туманного озера Петра Ефимовича ждал Биляк. Некоторое время они бродили по тёмной набережной, а потом до пяти утра полуночничали на даче. Биляк просил об активном содействии в борьбе с реформаторами. Шелест проинструктировал его, как составить секретное письмо в Политбюро с просьбой о помощи.

29 июля начались переговоры Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ в Чиерне-над-Тисой. Встречу подготовил Шелест, он же отличился на одном из заседаний, начал крикливо осаживать «предателя» Дубчека, а Ф.Кригеля презрительно окрестил «галицийским евреем». Припомнил Шелест и притеснения украинского меньшинства в Словакии. В знак протеста чехословацкая делегация прервала заседание, а Косыгину пришлось сглаживать инцидент. Самые откровенные и жёсткие беседы прошли в формате «встречи четвёрок»: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Суслов − Дубчек, Свобода, Черник, Смрковский. Брежнев в те годы умел работать активно. Новые переговоры (на этот раз – с участием представителей шести партий) состоялись уже 3 августа, в Братиславе. Миссия Шелеста дала результаты: в Братиславе Брежнев получил обращение пяти руководителей КПЧ − Индры, Кольдера, Капека, Швестки и Биляка с просьбой об оказании «действенной помощи и поддержки», чтобы вырвать ЧССР «из грозящей опасности контрреволюции».

После словацкой встречи Брежнев отбыл в Ялту, откуда продолжал дирижировать оркестром братских партий. В Ялте Брежнев и Косыгин встречались с венгерским лидером Яношом Кадором, который взял на себя новый тур увещеваний Дубчека. Соглашения, принятые в Чиерне-над-Тисой не выполнялись, и Брежнев настойчиво напоминал об этом Дубчеку. На Старой площади имелись записи выступлений Кригеля и Смрковского, в которых чешские коммунисты признавались перед единомышленниками, что братиславские соглашения – осознанный блеф и Москва не остановит реформы. Приближался бархатный сезон – удобное время для спецопераций.

16 августа в Москве было принято решение о силовом решении вопроса. Опасаясь большой войны, Брежнев на языке намёков получил гарантии от госсекретаря США Д.Раска и президента Л.Джонсона. «Правительство США стремится быть весьма сдержанным в своих комментариях в связи с событиями в Чехословакии. Мы определенно не хотим быть как-то замешаны или вовлечены в эти события», − заявляет Раск. От Джонсона Брежнев добивается подтверждения верности соглашениям Ялты и Потсдама о советском доминировании в Чехословакии. Американцы в 1968-м понимали, что живут не в однополярном мире, а белые ризы блюстителей нравственности «героям Вьетнама» и вовсе были не к лицу. Скажем, 16 марта 1968-го рота капитана Эрнеста Медины уничтожила 567 мирных крестьян деревенской общины Сонгми в Южном Вьетнаме. Это преступление станет широко известным только через год, но похожих эпизодов в «Наме» было немало. Большая кровь ожесточает; силовое решение проблем в 1968-м никому не казалось чем-то из ряда вон выходящим. 

Президент ЧССР, генерал Людвиг Свобода в разговоре с советским послом Червоненко говорил о преданности общему делу социализма. Свобода был другом СССР, знал толк в партийной и воинской дисциплине и не был в восторге от веяний «пражской весны». Но независимость своей страны он будет отстаивать до конца, сопротивляясь прямому давлению. В середине августа члены ЦК КП ЧССР получили «чёрную метку» − письмо из Москвы, предвещавшее введение войск в ЧССР. 18 августа в Москве снова собрались руководители братских партий – СССР, НРБ, ПНР, ВНР, ГДР. Вожди порешили оказать военную помощь здоровым силам в ЧССР. Опорой решения было всё то же письмо Биляка и компании. Союзники по социалистическому лагерю намеревались на основе большинства в Президиуме ЦК КПЧ сколотить новое Революционное рабоче-крестьянское правительство.

В ночь на 21 августа войска пяти стран перешли границу ЧССР с четырёх направлений в двадцати пунктах. Одновременно из СССР сразу на несколько чешских аэродромов были переброшены части ВДВ. Президент Свобода приказал вооружённым силам не оказывать сопротивления, и армия ЧССР осталась в казармах. Сопротивлялись гражданские: возводили баррикады, протестовали, встречали армию ругательными граффити («Слон не может растоптать иголку!», «Иван, убирайся домой!» и плакатами. Уже в январе 1969-го сорокалетний студент-философ Ян Палах совершил акт самосожжения на Вацлавской площади. Поход прошёл с незначительными потерями. Командовал полумиллионной объёдинённой группировкой генерал армии И.Г.Павловский. Из 26 дивизий, принимавших участие в операции, 18 были советскими.

Координировал действия военных и политиков представитель Политбюро Кирилл Трофимович Мазуров – белорусский коммунист с героическим партизанским прошлым.

В политической борьбе всё вышло сложнее. Среди членов президиума и ЦК КПЧ не удалось сформировать просоветского большинства, многие прежние сторонники Москвы сопротивлялись слишком явному давлению. Советские войска при поддержке офицеров чехословацкой Госбезопасности задержали и перевезли в СССР Дубчека, Черника, Смрковского, Шпачека и Кригеля. В Чехословакии ходили слухи о казни Дубчека… Между тем, 23 августа в Москве начались переговоры с пятёркой интернированных лидеров пражской весны, к которым добавились самостоятельно прибывшие Свобода, Гусак и многие другие члены ЦК КПЧ. Брежнев потребовал чёткого исполнения соглашений, принятый в Чиерне-над-Тисой, добился длительного (как оказалось, − до 1989 года) пребывания советских войск в ЧССР. Чехословацкие коммунисты получили относительную свободу кадровых решений. Стороны подписали Московский протокол (отказался поставить подпись принципиальный Кригель). К середине сентября Чехословакия успокоилась, затаив обиду. Армии четырёх стран возвращались на прежние места дислокации. Войска СССР обживались в ЧССР, чтобы из центра Европы защищать социалистическое содружество.

Последующие полгода показали, что Кремль в ЧССР действовал достаточно продуманно и осмотрительно: страсти улеглись, и у власти в Праге оказалось небывало лояльное по отношению к СССР правительство.

С апреля 1969, когда главой партии был избран ещё один словак – Густав Гусак – начался так называемый курс «нормализации», который в политическом смысле означал отказ от шумной гласности и сближение с Москвой. Через шесть лет Гусак стал и президентом республики. Из него получился верный союзник Брежнева, умело использовавший экономические возможности СЭВа на благо своей страны. Гусак был политиком хитроумного маневра: союзники по Варшавскому договору не вспоминали ему даже молодую дружбу с фюрером словацких фашистов Махом. Четырежды Гусаку довелось сидеть в заключении: три раза – при фашистах, и один раз – при коммунистах, в 1954-м, когда он отбывал срок вместе с тем самым Александром Махом… И всё-таки Гусак вышел сухим из воды. К 63-му году его сначала амнистировали, а потом и реабилитировали. А в конце 1968-го виртуоз компромисса убедил Брежнева в собственной необходимости.

В психологической войне миров операция «Дунай» подпортила репутацию Москвы. Можно бесконечно приводить свидетельства чешской ярости и чешского разочарования. Милош Форман пишет: «Русские играли наверняка, и они, разумеется, собирались набросить на набиравшееся новых сил общество густую сеть махрового сталинизма. Сменится несколько поколений, прежде чем мы сможем излечиться от этой травмы». Память о 68-м годе была актуальной и в годы бархатной революции, когда начинал свою карьеру замечательный хоккейный форвард Яромир Ягр. На его свитере неспроста значился 68-й номер. Сегодня Ягр играет за омский «Авангард»: щедрые русские зарплаты корректируют историческую память.

Роскошный «гусаковский» цветной телесериал «Тридцать случаев майора Земана», в котором каждый инженер из ЧССР выглядел франтовато, как Джеймс Бонд, трактовал пражскую весну как путч отщепенцев, которые ничего общего не имели с честными трудящимися. Что ж, 1970-е были для рабочего класса Чехословакии временем благодатным, и официозная точка зрения не оставалась без поддержки.   

В СССР западническая интеллигенция восприняла события 1968-го в духе национального самобичевания – как преступление вселенского масштаба. Не так давно телеэфире Евгений Киселёв назвал кощунственным сравнение натовской интервенции в Югославию и Ирак с пражской операцией ОВД. Подтекст такого отношения вполне расистский: в Праге живут белые люди, на Балканах – уже посмуглее, а в Багдаде – азиатская чернь. Эта идеология осенена лозунгами Киплинга и рефлексиями Бродского.

КПСС могла как поезд мимо нищего проехать мимо пятиминутной демонстрации нескольких диссидентов на Красной площади: «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За нашу и вашу свободу!». Эти радикалы и впрямь были страшно далеки от народа. Но десятки и сотни вполне лояльных шестидесятников под впечатлением «танков, идущих по Праге», превратились в потенциальных врагов советского уклада. Твардовский, Евтушенко, Галич, Высоцкий – представители разных кругов советской интеллигенции – откликнулись на операцию «Дунай» словами протеста. Конфликт оказался долгим – и в конце 80-х многие властители дум готовы были подписать смертный приговор Советскому Союзу как агрессивной и преступной системе. Тяжёлым камнем на этих весах легла Прага.

Молодёжная революция

У любой революции молодые лица. Опытному, осторожному человеку всегда есть что терять, ему труднее решиться разрушать старый порядок «до основанья, а затем…». Революции возносят новые поколения с их нахальной энергией, которая далеко опережает осмотрительную работу зрелых умов. Вся современная молодёжная субкультура произрастает из той революционной фактуры. Вся она вышла из джинсов и студенческих парижских баррикад того года. Из рок-музыки, которая именно в 1968-м стала музыкой протеста – благодаря четвёрке «Битлз» и многим другим вооружённым электрогитарами борцам с буржуазной моралью. Самая эпатажная, остро популярная музыка стала голосом пацифизма.

Список духовных отцов молодёжного бунта известен и ранжирован: Сартр, Маркс, Троцкий, Альтюссер, Ленин, Камю, Фромм, Мао Цзэ-дун, Бакунин, Че Гевара. Их книги читали как библию, с экзальтацией и полным доверием. К этому списку необходимо добавить и целый ряд популярных среди молодёжи кинематографистов того времени левацки-бунтарского толка. В первую голову – Жан-Люка Годара с его эффектной, агрессивной и, как сегодня выражаются, культовой картиной о неукротимом молодом бунтаре «На последнем дыхании». В 68-м году именно французские кинематографисты во главе с Годаром активно создавали революционные проекты, в которых явственно ощущался отголосок эстетики Дантона и Робеспьера, только в современной упаковке. Он даже выпускал пропагандистские кинолистовки, а одна из созданных в те дни группировок носила имя классика советской кинодокументалистики Дзиги Вертова.

Для миллионов людей в мире понятие «1968-й год» связано прежде всего с молодёжными выступлениями, которые не привели к политической революции, но стали по-настоящему революционными в идеологии, в этике, в эстетике. Движение вечно молодых, вечно пьяных изменило и образ жизни элиты, и повадки пролетариата.

Нередко интерпретаторы забывают о политической подоплёке событий 68-го, ограничиваясь признанием бесспорного влияние молодёжных выступлений на последующую масс-культуру. Между тем, параллельно с молодёжным бунтом, во Франции бастовали рабочие десятков крупных предприятий. Вслед за Парижем зашумели и другие крупнейшие европейские столицы. Пламя переметнулось и за океан, в Америку, где молодёжное протестное движение громко заявило о себе с начала шестидесятых. Дерзкая молодёжь требовала смены политической системы – и, конечно, потерпела поражение. Но масштаб смуты впечатляет, «не то, что нынешнее племя»…

Один из лидеров студенческого движения 68-го, Даниель Бенсаид в недавнем интервью напоминает: «Значительная часть участников дискуссий и авторов новых трактовок событий, происшедших во Франции, особенно из числа тех, кто порвал с революционной политикой, стремятся сделать акцент на культурных, идеологических аспектах 1968 года. Но что придало событиям 1968 г. реальный вес, по крайней мере во Франции, так это сочетание студенческого выступления − которое произошло также в таких странах, как Япония и Соединенные Штаты Америки − со всеобщей забастовкой. Сегодняшние интерпретаторы тех событий зачастую забывают, что мы имели дело с реальной всеобщей забастовкой, в которой приняло участие от восьми до десяти миллионов рабочих и которая продолжалась три недели».

Значит − борьба за права рабочего класса, за дружбу народов, против капитала и войн. Конкретно – против американского вторжения во Вьетнам. На первый взгляд кажется, что сердитые молодые французы были солидарны с основными постулатами советской пропаганды того времени. Как-никак СССР был единственной могущественной державой, которая оказывала Вьетнаму всестороннюю помощь, которая оказалась весьма эффективной. Однако официальная советская пресса писала о молодёжных выступлениях сочувственно, но без действенных политических выводов. Что-то останавливало… И ЦК КПСС не оказывало бунтовавшим серьёзной политической поддержки, не говоря уж о материальной и военной. Нашенская пропаганда ограничилась привычным осуждением алчной западной буржуазии и жестокой полиции, а героями (наподобие Кастро или Хо Ши Мина) вожди студенческого движения Франции, Западной Германии, США в Советском Союзе не стали. Главная причина осторожности и даже инертности советских коммунистах лежала в области воспитания. Всем памятны лозунги советских майских и ноябрьских праздников – борьба за мир, прославление свободного труда, энтузиазма, всемирного братства и широкого Просвещения. А теперь посмотрим, какие лозунги выдвинули французские студенты:  

«Запрещается запрещать!»,

«Будьте реалистами – требуйте невозможного! (Че Гевара)»,

«Секс – это прекрасно! (Мао Цзэ-дун)»,

«Воображение у власти!»,

«Всё – и немедленно!»,

«Забудь всё, чему тебя учили, – начни мечтать!»,

«Анархия – это я»,

«Реформизм – это современный мазохизм»,  

«Распахните окна ваших сердец!»,

«Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!»,   «Границы – это репрессии»,

«Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,

«Нет экзаменам!»,

«Я люблю вас! Скажите это булыжникам мостовых!»,  

«Всё хорошо: дважды два уже не четыре»,

«Революция должна произойти до того, как она станет реальностью»,   «Быть свободным в 68-м – значит творить!»,

«Вы устарели, профессора!»,

«Революцию не делают в галстуках»,

«Старый крот истории наконец вылез – в Сорбонне (телеграмма от доктора Маркса)»,

«Структуры для людей, а не люди для структур!»,

«Оргазм – здесь и сейчас!»,

«Университеты – студентам, заводы – рабочим, радио – журналистам, власть – всем!».

Всё это стилистически куда ближе анархистам из «Оптимистической трагедии» (помните их песенку – «Была б жакетка, а в ней – соседка, всё остальное – трын-трава!..»), чем к государствоцентричной концепции Ленина и – тем более – к весьма консервативной, вписавшейся в старорусскую традицию, практике реального социализма по-советски.

И точно: в многоцветии политических течений 68-го наиболее популярным среди бунтующей молодёжи был именно анархизм. Для СССР он был неприемлем.  Зато мы видим, что актуальность подобных лозунгов для молодёжного обихода не пожухла и через 40 лет. Многие педагоги найдут в них формулы собственных разочарований, проблем и взлётов в общении со школьниками. Советское общество конца шестидесятых было пропитано идеалами свободы, символами эпохи были броские молодые таланты – такие, как Гагарин и Титов. Или шахматист Михаил Таль. Или поэт Евгений Евтушенко. Или хоккеист Вячеслав Старшинов – можно долго перечислять их, молодых, энергичных, успешных. Но существовало и представлении о иерархии, об уважении к старшим, об институте семьи. И об интимной жизни, о тайнах двоих, не принято было говорить во весь голос, «здесь и сейчас».

Наша школа тех лет вообще относилась к проблемам взаимоотношений полов с подчас агрессивным пуританизмом. Лидеры СССР и стран-союзников Москвы использовали суматоху 1968-го, чтобы жёстко централизовать социалистический лагерь Восточной Европы. Запад так же вяло поддерживал «Пражскую весну», как Москва – «Парижский май», в этом читалось торжество зыбкого дипломатического равновесия. 

Опытные (но непривлекательные для молодёжи) мэтры левого движения изначально скептически относились к начитавшейся Сартра молодёжи. Лидер французских коммунистов Жорж Марше называл бунтующих студентов «буржуазными сынками», «которые быстро забудут про революционный задор, когда придёт их черёд управлять папочкиной фирмой и эксплуатировать там рабочих». Схожее впечатление сердитые молодые люди в крикливой модной одежде производили и на советскую рабоче-крестьянскую элиту. Время показало, что скептики во многом были правы: «икорные левые» (есть такое ироническое французское определение – «La Gauche Caviar») во все времена любят позировать на фоне революции, красоваться бунтарскими взглядами – и только.  

Лидеры «красного мая» со временем приобрели устойчивое положение в элитах. Для них майская революция стала превосходной школой, трамплинном в самореализации. Но мир с тех пор не стал менее буржуазным, не стал и более миролюбивым. Повторим с грустью: из идей революции успешно реализованы были только те, на которых можно преумножать капиталы. То есть, в реальности бескорыстная, антибуржуазная идеология напитала собственную противоположность. Увы, в чём-то этот сюжет повторили и мы, в начале девяностых, когда «дикий капитализм» начался с критики привилегий номенклатуры… Но традиции вольнодумной интеллигенции, столь сильные в России со времён Радищева, ветер 68-го года поднял на новую высоту.

У американской интеллигенции тоже есть счёты к собственной государственной системе, к политической власти, к военной элите. Интеллигенция умеет сомневаться и фрондировать, такова её миссия – лежать камнем на весах против официоза, в защиту обездоленных, в защиту меньшинства. Но наши фрондёры, говорящие о «вине 68-го года» уже сорок лет, превратили эту тему в своеобразный догматический культ, которым объясняется радикальное разочарование в советской власти, в России, в социализме, вплоть до разрыва с идеей государственности.

Сотни раз и в России, и за рубежом повторялась максима: «Наибольший вклад в дело развала СССР внесла четвёрка «Битлз». Молодые люди из Ливерпуля, по мнению многих, были куда успешнее в борьбе с советской властью, чем ЦРУ, не говоря уж об утлом отечественном диссидентском движении. Нет ли здесь рекламного преувеличения? Не переоцениваем ли мы значение массовой культуры, даже самых влиятельных её образцов? Да и сами ливерпульцы никогда не ставили «антисоветских» задач, скорее уж они были потрясателями основ буржуазной жизни.

В СССР вокруг западной рок-музыки возник ореол запретности. Наши идеологи не могли принять новой молодёжной субкультуры со свойственным ей экстатическим «антиобщественным» поведением, с атрибутами «фанатизма», с агрессией молодых бунтарей. В России и в СССР большое значение в воспитательной стратегии имела армейская традиция. Да, мы привыкли ограничивать вольницу протоколом. Привыкли к «военно-патриотической» теме, привыкли чтить святыни боевого прошлого. Тогда, на излёте шестидесятых, школьники, от октябрят до комсомольцев, включались в кампанию почитания героев-фронтовиков; сакрализировалось всё, что имело отношение к боевым дням Великой Отечественной. И это была очень успешная кампания, объединившая поколения. Особенно – в первые годы после впечатлявшего праздника «Двадцатилетие Победы», когда эта тема была заветной для миллионов, дети воспитывались на рассказах о войне, а официальная интерпретация ещё не покрылась глянцем штампа. Среди директоров школ и педагогов того времени было немало фронтовиков и инвалидов войны, которые были окружены особым уважением. Фильмы, песни о войне, мемориалы, военные игры – всё это прочно вошло в жизнь школьника с 1965 года.

Разве можно было по соседству с этой героической темой на государственном уровне заваривать нашенскую битломанию или нашенский Вудсток. Мы говорим о государственном уровне, потому что в те годы всё, что не регламентировалось государством, было обречено на кухонно-маргинальное бытование. Скрестить плащ-палатку и джинсы, Соловьёва-Седого и рок-н-ролл в 1968-м мог бы только очень смелый, даже эпатажный культуртрегер. Среди осторожных идеологов, служивших в те годы в ЦК КПСС и ВЛКСМ, такого человека не было. Если бы он и нашёлся – инициатива не прошла бы сквозь сито системы. Осторожность стала девизом послевоенных лет военного поколения – она пронизывала и атмосферу школьных классов и коридоров. На словах её высмеивали – как в переиначенной «Варшавянке»: «Если возможно, то осторожно шествуй вперёд, рабочий народ!». И чеховского Беликова с его «Кабы чего не вышло» объявляли отвратительной и никчемной личностью. А на деле принцип «Кабы чего не вышло» решал многое, определяя этику эпохи.   

Пожалуй, мы не вправе вменять в вину творцам той системы страсть к перестраховкам: они пережили войну, а после неё – десятилетие ядерного шантажа, когда мир висел на волоске. Их сознание сформировалось в атмосфере смертельной опасности. Они выбрали консервативную стабильность, а не рискованные шараханья; оглядимся, ведь и наше современное общество после пожара девяностых многим готово пожертвовать ради стабильности, ради спокойствия. Да и Михаил Васильевич Ломоносов ещё «при царе Горохе» писал:

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина.

Вот и не желали идеологи нарушать тишину ритмичными раскатами электрогитар. Отечественная контрпропаганда, высмеивавшая какафонию рок-музыки, дикарские танцы и обезьяньи нравы, разражалась цветными карикатурами и фельетонами испытанных мастеров, разбрасывалась занудно «правильными» выступлениями лекторов… Но эти усилия оказались тщетными. Большая часть молодёжи (даже из наиболее лояльной и патриотически настроенной когорты) была охвачена разными направлениями западной моды. Для одних это выражалось в радикальном нон-конформизме а-ля Вудсток, для других – в мечтах о модных «лейблах», которые стали критериями успеха, для третьих – в футбольном фанатизме с мордобоем «как у них».

Старшему поколению оставалось только повторять строки прозорливого Сергея Михалкова: «Я знаю, есть ещё семейки, где с умилением глядят на заграничные наклейки, а сало русское едят!». Жестяная пивная банка, расписанная латинскими буквами, воспринималась как ценность, её берегли, а наиболее увлечённые «семейки» и вовсе ставили в красный угол. Разумеется, «низкопоклонство перед Западом» существовало в России всегда – ещё Суворов высмеивал галломанов: «Давно ли изволили получать письма из Парижа от родных», а Ермолов иронически просил  государя: «Произведите меня в немцы!». Грибоедов высмеивал эту манию в монологе про «французика из Бордо».

И субкультура молодых людей, неистово увлечённых заморской массовой культурой (от сленга до галстуков, не говоря уж о джазе) существовала в СССР с первых послевоенных лет (позже их назовут стилягами, а особо увлечённых американской фактурой – штатниками). Но в те годы это было увлечение элиты, «страшно далёкой от народа», а после революции шестидесятых можно говорить о всевластии молодёжной моды для всех социальных слоёв. И «проблема отцов и детей» с конца шестидесятых и на Западе, и в СССР обострилась донельзя. Даже склонные к казённому оптимизму публицисты и эксперты чопорных семидесятых писали об этом как об актуальной опасности. А уж писатели и кинематографисты в те годы и вовсе криком кричали о «жестокой молодёжи», о чугунной стене, вставшей между поколениями. Характерный безрадостный конфликт тех лет – омещанившиеся, лояльные отцы и циничные, жестокие дети. Как носители идеалов в этом треугольнике выступали седовласые фронтовики – тогдашнее поколение ещё активных дедов. Конфликты было принято сглаживать, о них в прессе говаривали настолько обтекаемо и дипломатично, что и сатиру не отличить от панегирика. Но конфликт поколений заявлял о себе и сквозь фанфары тогдашней публицистики.

У бунтующей, рассерженной молодёжи были свои лидеры. Они постепенно выходили на первый план из-за портретов Маркса, Мао Цзедуна, Ленина и Че Гевары. Бывшие бунтари стали вполне успешливыми конформистами, всё перемололось, и победили, как всегда, деньги. Идеи всеобщего братства и борьбы с частной собственностью остались «на запасном пути», зато революция выпустила в большую жизнь то, на чём можно делать деньги – атрибуты молодёжной моды, образцы массового искусства, связанные с сексуальным раскрепощением.

Теперь в молодёжной субкультуре практически нет социального протеста, нет даже попытки осмыслить мировой порядок – эти благородные порывы заменяет ленивая имитация. Зато фаст-фуд молодёжной субкультуры растиражирован в миллионах музыкальных, компьютерных, телевизионных гамбургеров. Квалифицированные специалисты стараются, чтобы публика и дня не могла прожить без нового гамбургера. Сравнение с наркотиком банально, но трудно найти более точную аналогию. Тем более что повальная эпидемия наркомании началась опять-таки в годы активизации молодёжной масскультуры, в шумных дискотеках, с броским девизом «Секс, музыка, наркотики». Главная задача дилеров массовой молодёжной культуры – оторвать детей от отцов, превратить ординарный подростковый бунт в непоправимый разрыв с традицией. И это им удалось. На Западе – вскоре после толчка 1968-го, а у нас – с конца 1980-х.

Революция боролась с ханжеством старшего поколения, с лицемерной охраной правил хорошего тона и предрассудков. Школьники умеют остро распознавать в ревнителях морали ханжеские нотки, и Тартюфы во все времена приносили урон устоям нравственности. Революция 68-го нажимала на эту педаль со всей силы – и машина мчалась по ухабам с бешеной, рискованной скоростью.   

Глупо игнорировать уроки того исторического поворота. Мы каждодневно имеем дело с молодёжной субкультурой, рождённой на парижских мостовых 68-го – то в радикальном, то в вульгарном, хоть в поп-индустриальном прочтении. Взвешивать материю юношеского протеста, определять ему цену, учителю и родителю приходится едва ли не каждый день. Фактура тех событий должна быть в нашем активном словаре, тем более, что она богато представлена в художественной литературе, публицистике, кинематографе. На много десятилетий растянулось постижение уроков мифологизированного 1968-го. Не все мысли передуманы, не все слова сказаны, есть, над чем поразмыслить. Повторение акций, аналогичных вторжению в ЧССР и молодёжных выступлений по образцу парижских – вполне вероятная перспектива и в условиях ХХI века.

 

 


Комментарии

Написать комментарий

Ваше имя:

Текст комментария
Подтвердите код, изображенный на рисунке

Наши партнеры

 
 
 
 

Полезные ссылки

Корпоративная безопасность

Аутсорсинг безопасности

  

Консалтинг безопасности 

Работа в СБ

Проверки на полиграфе

Работа телохранителя  

Проверка контрагентов

Юридический консалтинг

Возврат долгов

Судебная защита Сопровождение сделок
Судебные экспертизы Внесудебные экспертизы Реестр ЧОО НСБ Третейский суд
Системы безопасности Системы контроля доступа Видеонаблюдение Системы охранной сигнализации
Адвокаты Москвы Адвокат по гражданским делам Лучший адвокат Решение вопросов

 


Продолжается работа НСОПБ по формированию федерального Комитета по оценке компетентности организаций ...
Роскомнадзор продолжает мониторить просторы рунета и блокировать ресурсы, которые нарушают действующ ...
В Большом кинозале Центрального музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе состоялся Форум ...
22 ноября в пресс-центре медиа-холдинга РБК прошла организованная Гильдией негосударственных структу ...
21 ноября 2018 в Москве дан старт инвестиционной неделе ОАЭ. Инвестиционной Форум Абу-Даби – Москва ...
Решения по вопросам ценообразования и конкуренции на рынке охранных услуг предложат эксперты в ОП РФ ...
22 ноября состоялась конференция «Умный город – безопасный город», организованная МТПП совместно с Р ...
Дни Арктики в Москве
Арктический Форум “Дни Арктики в Москве” – мероприятие с традициями, проводитс ...
Мнение эксперта
Владимир Платонов МТПП
"За последние годы в Москве произошли качественные сдвиги ...
15 ноября 2018 года в рамках IV Форума Комплексной Безопасности «Безопасность. Крым-2018» в ГК "Ялта ...

Авторизация

Логин:   Пароль:    
   
  Забыли пароль? | Регистрация    
[x]
        Rambler's Top100